Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— До свидания, — сказал он.

Каменщики быстро и ловко работали. Боек был полон раствора. Подсобницы, подав каменщикам раствор, сидели на кирпичах кружком, тихо беседовали. Мазину хотелось сказать: «Ну, как, ребята, дела?» Появись сейчас Федорыч, он бы так и спросил и отпустил бы какую-нибудь шутку. И тут же сделал бы замечание какому-нибудь каменщику. И Мазину подумалось: задай он сейчас этот вопрос — почему-то почувствует неловкость.

— Ребята, если что случится, позвоните в гостиницу дежурной, — сказал он, — она вызовет меня… Но я через часик загляну к вам.

— Все в норме будет, — ответил бригадир, — вы лучше с Федорычем и завтра на вечер раствору раздобудьте!

Деревня Окново представляла собой два порядка изб, вытянувшихся километра на полтора по обе стороны дороги. Когда-то по ней ездили в Вологду и была она оживленной. Но началось строительство нового больничного городка, и через деревню, кроме местных шоферов, уже никто не ездил.

За выгоном Молдаванка обогнула огород. Пролезла между жердями изгороди и легко пошагала по дороге к деревне.

Хозяин избы Савельич был дома. Маленький, щуплый и остроглазый, он сидел за столом. На ногах валенки, на плечи наброшена фуфайка. На столе перед ним лежала тоненькая пачечка трехрублевок. Только что почтальонша Мотя принесла ему пенсию. Он давно пересчитал деньги, но при появлении Молдаванки принялся снова пересчитывать.

— Получил? — сказала Молдаванка, взяла с загнетки мясорубку и стала прикручивать ее к столу. — А чего ж дома трезвый сидишь? — В голосе ее была насмешка.

Старик посмотрел на нее, пожевал губами и ничего не ответил. Она принесла из погреба мясо, вымыла его, порезала на куски, а старик все молчал, поглядывая на ходики, висевшие против него на стене, и что-то соображая.

— Тридцать семь рублей, Катя, — наконец сказал он. — Три рубля я взял, остальные ты прибери.

— Это ты еще что выдумал? — спросила Молдаванка.

— Прибери, прибери, Катюша. Оно верней будет.

— Да что я тебе — дочь, родня какая? Деньги твои стеречь не собираюсь. — И Молдаванка проворней завертела ручку мясорубки.

— Положи куда-нибудь, нехай лежат, — спокойно продолжал Савельич, будто не слыша ее слов. С трудом встал, не глядя нашарил за сундуком свою палку, постоял некоторое время и опять сел.

— Три рубля я взял, остальные схорони, — проговорил он.

— Да господи, с чего это ты выдумал такое? Небось в лесу все волки передохли! Сунь деньги в стол и пусть лежат. А не то пропей ступай с Назарычем своим, он уже небось ждет тебя с пенсией возле магазина. Ну чего уставился на меня?

— Ты не шуми, девка. Мое слово твердо. Сказал — и шабаш.

— Ей-бо, волк издох в лесу, — засмеялась Молдаванка. Вытерла о тряпку руки. — Как начнешь канючить — все брошу тебе в лицо, и иди прогуливай! — Она взяла деньги со стола, унесла в боковушку и сунула в чемодан.

— Валенки-то есть у тебя к зиме? — спросила она, снова берясь за мясорубку.

— Есть! Валенки есть. Две пары. На чердаке лежат. Одна пара совсем новая.

— Хоть этим запасся!

— И белье есть. Теплое. Еще с войны самой: бойцы у нас стояли, в Кедринске, госпиталь расположен был, и я на самогонку выменял белья.

— Хватило ума! А носки есть?

Старик помолчал.

— Этих нетути. Износил.

— Нетути!

Молдаванка развела на загнетке огонь под таганком. Принялась жарить котлеты. Савельич опять посмотрел на часы и поднялся.

— Погодил бы немного, — мирно сказала Молдаванка, — сейчас обед готов будет. Успеешь к Назарычу.

— Я погодя, погодя. Повечеряю после.

Оставшись одна, Молдаванка долго и задумчиво смотрела на огонь под шипевшей сковородой. Вздохнув, прошла в боковушку, достала из-под кровати посылочный ящик и положила его на кровать. В посылке лежали два детских платьица, штанишки, две панамки. Пересмотрев все это, она вынула из ящика комода две плитки шоколада, положила их в посылку, сунула ее обратно под кровать и вернулась к печке.

Трестовская гостиница-общежитие размещалась в двухэтажном домике, окруженном лужами. Здесь жили командированные в стройтрест, служащие, еще не получившие жилья. Левое крыло дома было заселено женщинами. Право — мужчинами. А в центре — что-то вроде холла, называвшегося проходной. Тут стояли два дивана, стол, у стены табуретки с электроплитками; на них дежурные утром и вечером кипятили воду жильцам.

Днем в гостинице стояла тишина. К вечеру гостиница оживала. Прежде всех возвращалась бригада эстонцев, командированных в Кедринск. Рослые, с длинными, крепкими шеями, они торопливо мылись в бытовке, брызгаясь и хохоча. Быстро переодевшись, шли в столовую-ресторан, оттуда в бывшую казарму, где временно был устроен клуб и по вечерам крутили пластинки. Держались там эстонцы компанией, быстро давали отпор любому забияке. Гурьбой возвращались в гостиницу. Создавали в проходной суматоху и под шумок проводили в свою комнату девиц.

Приходили с работы мягкотелые, с отсиженными задами бухгалтеры. Тихоговорливые, тихошумливые, они подолгу толпились в проходной у чайников с кипятком. Даже здесь создавали проблемы: устанавливали очередь, следили за ней. Беззлобно ссорились.

— Иван Васильевич, вы, кажется, после меня пришли?

— Я отходил посмотреть почту…

— А я не видел, что он кипел. Поставьте снова. Пусть еще закипит.

— Неужели я вас буду обманывать? — возмущалась дежурная.

— Да разве я говорю, что вы меня обманываете? Ефим Абрамович, вы слышите? Разве я сказал, что она меня обманывает?

— Я не слыхал этого.

— Вот видите!

— Ах, господи, ну вот — закипел этот. Берите.

— Спасибо. Теперь видно, что закипел. Спасибо.

По одной, парами сходились женщины. И вскоре с их половины доносилась песня: красиво, тихо и грустно выводили два голоса «Куда ведешь, тропинка милая». Это пели молоденькие специалистки, на днях приехавшие на стройку. Видом своим девчонки, они еще жили ленинградской, маминой жизнью. А здесь вдруг мрачный лес, грязь, лужи, люди в робах и с грубыми голосами. Из конторы сразу спешили в свою комнату. Даже в столовую не заходили! Попив чаю с булкой, забирались с ногами на койку, сидели обнявшись, пели, будто предчувствуя близкое венчание с жизнью.

Легко пробежала по лестнице, четко простучав каблуками изящных сапожек, трестовский юрист Софья Здражевская. Тонкая и стройная, она оставила запах каких-то тонких духов. Мужчины, сидевшие в проходной на диванах, проводили ее взглядами. Несмотря на молодость и красоту, Здражевская была умна, деловита. В тресте, в главке ее очень ценили. В тресте она работала уже лет пять, и за это время ни один заказчик и субподрядчик не смог хоть в самой малости надуть трест… Когда надо было ехать в главк, в Москву с отчетом, решать какой-нибудь спорный вопрос, начальство всегда брало с собой Здражевскую. Она давно б могла